С волненьем тайным билось сердце
В ничем не знаменитом Цербсте,
Сердечко маленькой Софии,
Когда о Золушке впервые
Она услышала рассказ.
Софи Августа Фредерика
В своем Ангальте невеликом
О королевстве знаменитом
Уж в детстве грезила не раз.
Ее отец, герой-вояка,
С волшебным именем однако,
Был должен Пруссии служить —
Иначе не на что прожить.
Наследник по закону брат,
А Христиан Август Англцербстский
Имел характер не церберский,
Хотя воинственный и дерзкий:
Он по призванию солдат.
В бою, в строю с полком своим
Он был никем непобедим.
Однако, где-то в сорок лет
Пленён был юной Лизабет.
Четырнадцать годков жене…
Из рода знатного она —
Голштейн-Готторпская княжна —
И родословная важна,
И возраст подходящ вполне.
Ей так хотелось свадьбы яркой,
Гостей, цветов, огней, подарков…
Жених был этим раздражён:
Жечь свечи не намерен он.
«Медовый месяц бы в Париже… —
Мечтала юная жена.
Я постараюсь быть верна!
Я постараюсь быть нежна!»
«Придумай что-нибудь поближе.
Как хорошо, что есть родня
И у тебя и у меня!
Коль ты так любишь развлеченья,
Поедем в гости, — вот решенье!
Надолго как оставить полк?
Пиры, балы, — мне все едино.
О Господи! Роди мне сына!
Мне это так необходимо.» —
Князь в экономии знал толк.
Дочурка родилась. Однако,
Надежды не терял вояка.
Бог и сыночка подарил,
Но жизнь недолгую судил.
Тройное имя у принцессы.
В честь тётушек ее троих:
Софи, Августа, Фредерик.
Всех мама ублажила их,
Иначе б начались эксцессы.
Хоть мама Сонечки, бывало,
С своим полковником скучала:
Транжирства он не одобрял
И экономить призывал,
Но пригласил учителей
По математике и пенью,
Чистописанию и чтенью,
Изысканному обращенью
Для милой девочки своей.
Мамзель Кардель ее учила
Сидеть, вставать изящно, мило,
Быть ласковой с любым и каждым:
«Полюбит мир тебя однажды! —
Француженка внушала ей —
Ты постоянно улыбайся
И быть весёлой не стесняйся,
А провинилась, так покайся…
Не забывай науки сей!»
Случалось, Фикхен заболеет,
Мамзель Кардель ее жалеет:
«Терпенье все превозмогает,
Бог терпеливым помогает…
Ты потерпи, моя родная…»
(Укроет пледом потеплей,
Роман достанет посмешней,
Проходит вечер с ней быстрей.)
«Всё будет хорошо, я знаю».
Однажды как-то утром мать
Пришла письмо ей прочитать.
В нём говорилось, что просили
Её пожаловать в Россию.
Елизавет немало лет.
И все ж конца заботам нет:
Найти наследника для трона…
Пожалуй, подойдёт корона
Племяннику ее, Карлуше…
(Сын Анны, дочери Петровой,
Был видом мальчик нездоровый,
И жизнь его была суровой)
Смог тётке он растрогать душу
Он рано сиротой остался,
Дурным наставникам достался.
От грубого опекуна
Защита взрослого нужна.
За мелочь каждую, за малость:
Немедля на колени стать,
То к ножке стула привязать
Или обеда не давать, —
Так круто принцу доставалось.
Хоть титул мальчика высок,
Какой от этого был прок?
Граф-опекун его забил,
С одиннадцати лет споил:
Так легче волю подавлять
И мальчуганом управлять.
Не о российской о короне,
Нет, он мечтал о шведском троне!
Его об этом не спросили,
И вот доставлен он в Россию,
Крещён и наречён Петром,
Но лютеранин он нутром.
Украдкой книги их читал,
Когда на скрипке не играл.
Неистребим его изъян:
Частенько он бывает пьян.
Елизавет немало лет,
И всё ж конца заботам нет:
Найти невесту для Петруши —
Такую, чтоб была послушна…
Хоть бесприданницу! Однако,
Мысль гениальная. Точь в точь!
А почему бы не помочь
Голштейн-готторпской тезке дочь
Пристроить к выгодному браку?
Летит письмо в Ангальт далёкий:
Приехать к заданному сроку
В Россию просят дочь и мать.
Не надо дважды повторять.
Понятно, это приглашенье
Имеет важное значенье.
И выпал им козырный туз.
Возможно брачный ждет союз:
Наследный принц страны великой
Таинственной и полудикой.
Почти что Золушки удел.
Мечтаний девочки предел.
Вот бесприданница явилась.
Но мысль в ее головке билась:
Понравиться императрице,
И князю надо полюбиться,
А главное всему народу.
(Дворянство и гвардейцев рой
Народом слыли той порой.)
Дано ей это от природы.
Крепка здоровьем, с гордым станом
С лицом открытым и румяным.
Под облаком волос каштанным
Сияли звёзды чёрных глаз
С лазурным отсветом. Под час
Они казались голубыми,
Порою были золотыми.
Так тёмные ее глаза
Отображали небеса.
Кротка, послушлива, сердечна.
Он чем-то не доволен вечно.
Настроен дерзко и беспечно.
Открыто русских презирал,
Тем их немало оскорблял.
И что за шутки у природы?
Создать такие антиподы,
Затем их взять и повенчать.
Сильнейший должен побеждать!
То, что ей мнилось за горами,
То, что ей грезилось мечтами…
(Ах, не дойти туда ногами!)
Но если все с умом обставить,
То можете себе представить,
Что верных слуг немало тут —
На ручках к трону отнесут.
И чтобы не сгореть в борьбе,
Шептала: «Думай о себе!»
Чтобы сыскать расположенье,
Всех вообще без исключенья,
Взяла за правило считать —
Любой полезным может стать!
И чтобы людям милой быть,
Старалась многим угодить.
Доверья у Елизаветы
Совсем не вызывало это.
Интриги чуяла нутром.
Недаром рождена Петром.
Елизавет немало лет,
И всё ж конца заботам нет.
Сама она дорогу к власти
Нашла ценой чужих несчастий.
Беспечных ждёт переворот.
Переворот на трон ведёт.
Ушко держать остро изволь:
За принцем должен быть контроль.
Екатерина так чудесна,
Добра, прекрасна и любезна,
Пленит гвардейцев, и тогда,
Как не случилась бы беда.
Ведь кто же этого не знал:
В стране гвардейцы правят бал.
Чуть кто из свиты Катерины
Счастливым выглядит, любимым,
И остроумием блистает,
Немедля в ссылку попадает.
Находят крошечный изъян
И подорожную в карман.
Так Чернышевы отличились
И в каземате очутились.
Сначала Камер-фрау Крузе
Была тяжелою обузой:
Елизаветины приказы
Старалась выполнить все сразу.
Казалась жизнь Екатерины
Теперь совсем невыносимой.
И даже в собственных покоях
Она не ведала покоя.
Все женщины Екатерины
Объяты ужасом единым
«Отныне громко объясняться.
И больше трёх не собираться!»
Всего один неверный шаг,
И попадаете впросак,
А дальше в ссылку, в каземат…
Теперь от страха все дрожат.
Однако, был изъян у Крузе:
Любила выспаться от пуза.
Принявши порцию на грудь,
Она любила отдохнуть.
Но слабость некую к вину
Ей не поставили в вину.
Ее стремились угощать,
А после шла она поспать…
И свита легче задышала,
И Крузе подобрее стала —
Касательно Елизаветы
Давала мудрые советы:
Не дожидаясь наказанья,
Опережать ее признаньем.
Поскольку Аргус присмирел
И даже очень подобрел,
Ему замена уж готова
Чета супругов Чоглоковых.
В уединении проклятом —
Что ни слуга, то соглядатай —
Со страстью принялась читать,
Чтоб мудрость всех веков впитать.
Казалось, что серьёзней нет,
«Философа в 15 лет».
И тем ее обезоружив,
(Советы западали в душу.)
«Простите, матушка!»- сказать,
А после хоть узлы вязать.
Елизавета в умиленьи
Дарует тут же ей прощенье…
У Барра половина сносок
Пропущена ей без вопросов:
Ни греческого, ни латыни
Неведомо Екатерине…
Ещё там четверть рассуждений,
Сравнений, разрых самых мнений…
Они скучны, однообразны…
Их опускает без боязни.
Она берёт у Севинье
Слог писем с фамильярной нотой,
Чтоб описать своё житьё,
Приправив горечью остроты.
Что может человек другому,
Хотя бы самому родному,
Дать кроме капельки тепла?
И эту истину простую,
Живя со странным мужем всуе,
Екатерина поняла.
А также то, что безразлична
Она супругу своему.
Он сам рассказывал ей лично,
Кто мил ему и почему.
Секреты он хранил хитро,
Как пушка, порох и ядро.
И спящей часто притворяясь,
Слезами тайно обливаясь,
Ещё и кулаком толчок
Она порой ловила в бок:
Так требовал супруг вниманья
К своим сердечным излияньям.
Но не с кем поделиться ей
Безмерною тоской своей…
Мамзель Кардель была права.
И вспоминались ей слова:
«Терпенье все превозмогает.
Бог терпеливым помогает!
Будь ласкова с любым и каждым.
Полюбит мир тебя однажды…»
Бог даровал ей обаянье,
Приветливость, очарованье,
Являя искренность собой,
К сердцам находит ключик свой.
С ней поделиться хочет всякий:
Послы, служанки и вояки.
Чтобы сыскать расположенье
Всех вообще из окруженья,
Взяла за правило считать:
Любой полезным может стать.
Но лишь симпатия возникнет,
Душою человек приникнет
И скажет ласковое слово,
Уже на страже Чоглокова.
Насколько зла, груба, корыстна,
Настолько же глупа, капризна.
Но добродетель все затмила:
Супруга своего любила
До обожания. Пример
Екатерине как жене!
В заплаканных глазах ее
Ох, как не мил ей муженёк!
Елизавет читала ясно;
И гневалась она ужасно.
Однако, образец готовый —
Любовь супруги Чоглоковой.
Её высокий идеал
Жене безбожно изменял.
Дурак заносчивый и грубый,
Отнюдь он не был однолюбом.
Когда открылось приключенье,
Он вымолил жены прощенье.
Как не простить интрижку ей,
Ведь шестеро у них детей.
Померк семейства образец,
Но не закрыт для них дворец,
И на своих они постах
В зловредных мыслях и делах.
По их наветам Крузе, видно,
Лишилась должности завидной.
Продемонстрировали всем,
Кто здесь приставлен и зачем.
За преданность Екатерине
Уволен бедный камердинер,
За крепкое словцо мужское
Из царских изгнан он покоев.
Старался Чоглоков как мог,
Найти какой- нибудь предлог:
Мол, оскорбил высокий слух
Простонародной речи дух.
Вот так любезностью, терпеньем
Завязывались отношенья,
Но Чоглоковы тут, и снова
Разрушить все они готовы.
Умыв заплаканные очи,
И отряхнув обиды ночи,
Катрин обычно первым делом
Седлать коня себе велела
И скачкой утро начинать.
Ей ловкости не занимать.
Она в седло взлетает птицей,
По берегу залива мчится,
В накидке бледно-голубой
Парит как чайка над волной.
У ней наездницы талант
И конь любимый Бриллиант, —
Игривый, быстрый, в мелкой гречке
С тугой серебряной уздечкой.
Копыта ударяют звонко
И заглушают грубость, пьянство,
Придирки, мелочность и чванство,
Ей покоряется пространство,
Вперёд несётся амазонка.
Нет больше тяжести в груди
Хоть дождь, хоть зной, лети! лети!
Ведь мишуры не нужно ей:
Не нужно золоченых кантов,
Атласных лент и пышных бантов.
Довольно нитки бриллиантов
На чёрной шляпке без полей…
Елизавета к ней строга:
«Где левая твоя нога?!
Держаться по-мужски не смей!
От этого не жди детей!»
Не только выездка лихая,
Но из ружья стрельба какая!
Охота страстью стала быть —
Там силу можно ощутить.
Когда отправиться охота
На уток диких на охоту,
Подняться надо в три часа.
Тут не темнеют небеса,
А белые, как призрак, ночи
Невыносимы. Нету мочи
В постели долго пребывать
И глупость мужа созерцать.
Он крайности во всем любил,
Собак за стенкой поместил.
От вечного их визга, воя
Екатерине нет покоя.
А мужу всякий шум приятен
И запах своры ароматен…
Он то в солдатиков играет,
То крыс казнит, то отдыхает.
Оделась быстро, и к ружью.
Собаку кликнула свою.
В челне рыбак на вёслах ждёт.
«Готово всё? Тогда, вперёд!»
Уж уток настреляв, бывало,
Петра проспавшего встречала.
С собою было у него
То завтрак, то невесть чего…
Он говорил ей в возбужденье,
Что надо к войску на ученье,
Потом обедать и стрелять,
И на концерте побывать,
Потом на оперу, балет.
На фавориток время нет!
Что ей ответить? Промолчать.
Грешно перечить и роптать.
Катрин запрещено писать.
Когда ей надобно узнать,
Как поживают мать, отец, —
В коллегии есть образец.
Там «писарь иностранных дел»
Такие образцы имел.
Им, в министерстве, лучше знать,
Что за границу отправлять.
Когда скончается отец.
Дадут ей снова образец.
Нельзя свободно написать,
Утешить, успокоить мать.
Излить бы тёплыми словами
Всю скорбь, всю боль, всю горечь маме
Закрывшись в комнате своей
В течении недели всей
Катрин и день и ночь рыдает
Ей Чоглокова заявляет:
Что плакать так не подобает
И что не соразмернa боль
Раз Ваш отец был не король.
Презрения не обнаружив
К свекрови и ребёнку-мужу,
Катрин все яростней лелеет
Свои опасные затеи.
То, что ей мнилось за горами,
То, что ей грезилось мечтами
Ах, не дойти туда ногами…
Но если все с умом обставить,
То можете себе представить,
Что верных слуг немало тут:
На ручках к трону отнесут!
Елизавет немало лет
И всё ж конца заботам нет.
Когда, когда Екатерина
Наследнику подарит сына?
«Будь ласкова с любым и каждым,
Полюбит мир тебя однажды…»
Катрин умела притворяться,
Не Чоглоковым с ней тягаться.
Она пустила чары в ход,
Взяла обоих в оборот.
Екатерине благодарной
(За что же?) жадной и бездарной
Наушнице вдруг стать пришлось…
Причин немало набралось.
Хлыщ-муженёк её надумал
Пленить наследницу младую
И не давал проходу ей,
Но быстро изгнан был взашей.
Поступком этаким жена
Была приятно сражена.
Катрин, сдержав порыв супруга,
Для Чоглоковой стала другом…
А сколько тряпок и игрушек
Ее детишкам непослушным
Дарила щедро Катерина…
Всё больше становясь любимой!
У Чоглоковой сердце тает,
Она всё чаще приглашает
К себе Великую княгиню,
И подозрений нет в помине,
Что именно у них под кровлей
Катрин настигнута любовью.
У злого Аргуса под крышей
Страсть Салтыкова лавой пышет…
Сложился небольшой кружок,
Чтоб скрасить зимний вечерок.
У Чоглоковых собирались,
Хоть было ясно, с кем связались.
Для низведенья Чоглокова
Был вариант придуман новый,
И открывал тот вариант
Зарытый, якобы, талант,
Талант и страстную наклонность
К писанью песенок тупых.
Все притворялись, что в восторге
И в восхищении от них.
Его же вдохновляло это.
Он чувствовал себя поэтом,
Садился в дальний уголок,
Не понимая, как помог,
Всем, кто собрался поболтать,
Ни чувств, ни мыслей не скрывать.
Так Чоглоков стишки кропал,
А Салтыков интриговал.
Твердил, что он безмерно рад
Встречать Екатерины взгляд.
И высший смысл существованья
Одно единое свиданье…
«Я умереть за то готов!» —
Шептал влюбленный Салтыков.
Он говорить не уставал,
Картины счастья рисовал.
И очарована Катрин:
Средь кавалеров он один
Теперь ей кажется прекрасен,
Как майский день, и чист и ясен…
В нём клад познаний и ума
Екатерина обнаружив,
В ответ с упреком: мол «жена
Его безумно любит мужа,
И при дворе известный факт —
Всего два года он женат.
Женат по обоюдной страсти!
И что за новые напасти?
И что, узнав его секрет,
Жена сказала бы в ответ?!»
Но Салтыков своё твердит:
«Не всё то злато, что блестит!»
Прошли уже весна и лето.
Катрин все думает об этом.
И вот приходит к мысли новой:
«Ну, кто сравнится с Салтыковым?
Он от рожденья кавалер,
И выдающийся. Манер
Успел набраться в высшем свете.
А может быть ему ответить?
Он образован и умён,
И как он ею увлечён!»
Её супруг же, как известно,
Не тратил время на любезность,
Ну, а тем более жена.
Совсем вниманья лишена.
С другими делая сравненье,
Во всём Сергею предпочтенье:
Он и красивей, и стройней,
И остроумней, и добрей.
Отбросив правила шутя,
Она влюбилась, как дитя…
Хотя в глаза ему смеялась,
Душою часто соглашалась,
Что стать счастливою пора,
Презрев условности двора.
Сергей, в интригах чистый бес,
Он Чоглоковым в душу влез:
Он бредни этих дураков
Выслушивать весь день готов.
Поверенный, советчик, друг,
Незаменимым стал он вдруг.
И званый к Чоглоковым часто
С Екатериною встречался,
Пленял галантным обращеньем:
«Ведь это Божье проведенье
Нас сводит!» Как тут устоять?
Катрин пыталась управлять
Своей головкой и его,
Не получилось ничего…
Она собою недовольна,
Что страсти предалась невольно,
Что рвутся, путаются мысли,
Что жизнь её теперь зависит
От Салтыкова. Это как же?
Трепещет, ждёт, ревнует даже…
Чуть он задержится, обидно!
Она в слезах. И очевидна
Для многих стала их наклонность,
Eё прямая благосклонность,
И Пётр поклясться был готов:
«Моя жена и Салтыков
Над Чоглоковыми смеются
И грешной страсти предаются…»
Они прогулки совершают,
Их страсть во всём соединяет:
Охота, выездка, проделки —
Рискованные переделки.
И безрассудным эпатажем
Теперь наполнен день их каждый.
Для верховой езды одета
Катрин в мужской костюм при этом
Верхом невестку увидав,
Елизавета как всегда:
«Держаться по-мужски не смей!
От этого не жди детей!»
А Чоглокова ей в ответ:
«Причины не было и нет!
При чем здесь верховая скачка?!
Детей заводят-то иначе!
Хоть в браке год уже восьмой —
Причины нету ни одной!»
«Какой такой еще причины?»
«Муж — мальчик, это не мужчина!»
Ах, Чоглокова зря сказала…
Елизавета так напала!
Кричала взыщет со семейки
Все до последней до копейки…
Что был их в том священный долг,
Внушить, в чем детородства толк…
«И Чоглоков — прямой колпак,
За нос провёл его сопляк!
Надеялась на их раденье!
Всё! Баста! Кончилось терпенье.
Вынь и положь. Наследник нужен.
Бог с ним там с мужем ли не с мужем…»
Поняв намёк Елизаветы,
Давала странные советы
Екатерине Чоглокова.
Мораль попрать она готова.
Мол, государства интересы
Важнее верности принцессы.
Любой ценой наследник нужен.
Не обязательно от мужа.
Должна родить Екатерина
Наследника престола, сына.
Ей был прямой вопрос таков:
«Нарышкин или Салтыков?»
Душою всей ликуя тайно,
Второго назвала, случайно.
Под сердцем трепетным Катрина
Уже тогда носила сына,
Но не с кем поделиться ей
Безмерной радостью своей…
Катрин потом в своих «Записках»
Подробным образом опишет,
Как посчитала, что к лицу
Сыграть невинную овцу
И согласиться на позор,
Потупя благородный взор…
А камер-фрау дорогая
Довольно руки потирает —
Мол, справилась она с задачей,
Награда будет, не иначе!
Но просчиталась, как всегда,
Ее семью ждала беда.
Вдруг муж внезапно умирает,
А Чоглокову отставляют,
Ведь разве кто представить мог,
Что ждёт семью такой итог?
Они же стали как друзья, —
Зловредных Церберов семья.
Так, те, кто наводили страх,
Мгновенно обратились в прах.
А может быть Екатерина
Воспоминания для сына
Писала, чтобы место знал,
О троне слишком не мечтал…
Чтоб не кружилась голова, —
Мол равные у них права!
И ей одной дано судить,
Мол, Петр отцом мог и не быть.
Сложила этот анекдот,
Чтобы запутать весь народ:
Ведь и иные были мненья
О Павловом происхожденьи.
И хоть до дыр все зачитаем,
Но никогда мы не узнаем,
Так кто же был отец его?
Вот вечной тайны торжество…
Тут исписались фантазёры
Понапридумывали горы.
Но если вы уже не дети,
Ответ ищите на портрете.
Да-да, по профилю лица
Определите вы отца.
У Павла папин силуэт,
В глазах улыбка бродит та же,
И так же носик вздернут даже.
Сложенье хрупкое и рост…
И отпадает сам вопрос!
Как Пётр прадед, Пётр отец,
Нетерпелив был, наконец,
И Павел: он всегда спешил,
Хотя бы ел он или пил.
И многие считали странным,
То, что ложился Павел рано,
А это, чтоб скорее встать…
Любил не кстати хохотать.
Спокойно он не мог ходить,
Ходил вприпрыжку, где б ни быть,
И коронуясь на престол,
Вприпрыжку в храме Павел шёл.
А эти страсти и пристрастья,
Что приносили лишь несчастья?!
То к Фридриху любовь до гроба.
На том и погорели оба…
Да лучше уж совсем не жить,
Чем прусаку не угодить…
Итак, в добавок к силуэту,
Такому близкому портрету,
Был полон их голштинский ум,
Совсем-совсем нерусских дум…
А как могла Екатерина
Смертельно ненавидеть сына,
Когда б любимым был отец?
Поставим точку наконец.
Прости, читатель, отступленье,
Но невозможно без волненья
Об этом миге говорить,
Итак, пришла пора родить…
Где ныне Замок Инженерный,
Такой изысканный, манерный
Во времена Елизаветы
Стоял дворец для жизни летом.
И в том дворце Екатерина
Счастливо разрешилась сыном…
Лет через тридцать сев на трон,
На месте том закажет он
Себе дворец своей мечты,
Необычайной красоты:
Четыре сказочных фасада
И шпиль над башнею, что надо!
И замок цветом необычный,
(Для Петербурга не привычный-
Драконьей крови — этот цвет
Зовут уже две сотни лет)
Окружат рвы, преграды, реки,
Чтоб неприступным стал вовеки.
И Михаил Архангел сам
Во сне являлся Павлу там…
Престола наконец дождавшись
И за переустройство взявшись
Столицы, армии, страны,
Не знал он — дни уж сочтены…
Изысканные кавалеры,
Забывши светские манеры,
Решают Павла погубить —
Так не хотелось им служить,
Им век милее Золотой.
Вернуть тот век любой ценой!
Нет для предательства преград,
И Павла скоро умертвят.
На месте том, где был рождён,
От рук убийц погибнет он.
Но не дано Екатерине
Узнать о Павловой кончине:
Прольёт ее сыночка кровь
Ее последняя любовь.
«О милое дитя, Платоша!»
Какой ты, право нехороший.
В тот час, когда Екатерина,
Удачно разрешилась сыном,
Елизавета приказала,
Чтоб нарекли ребёнка Павлом,
В перинах, в пуховых платках,
Запеленавши во фланель,
Укладывают в колыбель,
Обиту мехом черно-бурым…
В поту младенец, — жарко, дурно.
У мамы отнятый бездушно,
Сын в окружении старушек,
Каких-то допотопных нянек,
Болезненным и хилым станет.
О том украдкой узнавалось:
Иначе будто б сомневалась
В любви самой Елизаветы!
Она бы не простила это…
Душой императрица рада,
Внучок — одна её отрада!
И если ночью он кричит-
Она сама к нему летит…
А вскорости пошли балы,
Ломились пиршества столы,
Иллюминация, огни…
Про мать не вспомнили они —
Ни гости, ни Елизавета, —
Совсем не думали об этом.
Одна в постели горевала
Она, зарывшись в одеяло.
Вот инквизиторов к ней новых
Прислали вместо Чоглоковых:
Чета Шуваловых была
Скучна, нудна, труслива, зла.
А Салтыков с известьем славным
В столицу Швеции отправлен.
За сына (как же это пошло!)
Ей денег выдали немножко.
Всего каких-то тысяч сто — там
И попросили все вернуть.
Пётр, разузнавший о награде,
Был в ярости, что он в накладе,
С вопросом к тётке приступил:
Подарка он не получил!
Елизаветина казна
Была исчерпана до дна.
Забрав Екатерины приз,
Утешили Петра каприз!
Однажды утром вносят блюдо,
Подарок новый — вот так чудо!
На блюде ларчик небольшой.
Вот крышку нежною рукой
Екатерина открывает,
От возмущенья замирает…
(Безделки жалкие, дешевка!
Служанкам подарить неловко!)
А вслух спокойно говорит,
Что» искренне благодарит
Ея Величества любезность.»
Но не надела никогда,
И оскорбление дарами несла в душе через года.
Смогла увидеть снова сына
Чрез сорок дней Екатерина.
Ее младенец удивил…
Как он красив! И насмешил!
Как хмурит бровки, как смеётся…
Но вновь уносят, остаётся
Совсем одна Екатерина.
Не каждый день ей видеть сына.
Елизаветы был указ:
Ей сына видеть в месяц раз!
И никакого обсужденья
Сего высокого решенья.
Как шесть недель со время родов
Проходит, велено народу
Толпу торжественно принять,
Её явились поздравлять.
На этот случай дорогую,
Красивую, совсем другую
Ей мебель принесли в покои,
Цветов, зеркал и всё такое.
В убранстве целый день велели
Сидеть на праздничной постели.
Все целовали руку ей —
Елизаветиных гостей
Бесчисленная вереница,
Их привела императрица.
Все в бархат розовый убрали,
Застлали, задрапировали,
И под серебряным узором
Боль не видна досужим взорам.
Еще слаба, скорей бы вечер!
Скорей ушли бы, станет легче…
Безумно хочется читать,
Чтоб скуку, пустоту изгнать.
Вольтер, Тацит и Монтескьё
Вот общество теперь её.
Мыслители ее спасли
От ипохондрии. Внесли
Необычайный поворот
В ее печальных мыслей ход.
Ах, сколько странного на свете…
Ей видится всё в чёрном цвете.
Всё в государственных процессах
Основано на интересах.
А как же сердце, чувства, страсти?
Таи в душе сии напасти!
И чтобы не сгореть в борьбе,
Шептала: «Думай о себе!»
Лишь к Рождеству, собравшись с силой,
Богослуженье посетила,
Но так слаба она была,
Что с лихорадкою слегла.
Она бледна и исхудала.
Давно с постели не вставала.
А до Поста и с Рождества
В столице были торжества:
По случаю рожденья Павла
Давали пиршества и балы.
Ни на одном из маскарадов
И фейерверков и парадов
Екатерина не была,
Так тяжело занемогла.
Всего труднее выносить
Мысль, что пришлось несчастной быть.
Нет ни единого просвета.
И Салтыков в Стокгольме где-то.
И ни одной души родной
На свете нет. Хоть волком вой…
На масленой Сергей приехал
И вновь добился он успеха:
Всё существо ее, как прежде,
Рванулось к счастью и надежде.
Он без труда Екатерину
Смог успокоить и подвигнул
Явиться в общество опять
И новой красотой блистать!
И вот она предстала взорам,
В лазурном, золотым узором
Расшитом бархатном наряде,
И с недоброй искрою во взгляде.
Возможно, что Кардель права,
Но в Лету канули слова:
«Терпенье всё превозмогает,
Бог терпеливым помогает…»
И после стольких огорчений,
Разлуки, боли, унижений
В характере Катрин явилась
Открыто к недругам немилость.
Так гордо голову несла,
Как некой партии глава.
Ведь в одиноких размышленьях,
Ей было принято решенье:
Презренья не скрывать отныне
К своим врагам или врагиням!
Не будет больше снисхожденья
К предательствам и оскорбленьям,
К интригам, хитростям, вранью.
И, где могла, она свою
Язвительность к таким являла.
И высмеять не упускала
Шуваловых. И город весь
Княгине облегчает месть,
Оказывает ей поддержку
И вторит каждую насмешку.
Сменив на службе Чоглоковых,
Они создали столько новых
Интриг, скандалов, ябед, склок.
Им надобно задать урок.
Однажды как-то раз в гостиной
Пётр говорил с Екатериной.
И заявил, — она горда
Становится как никогда,
Её он должен приструнить.
И начал шпагою грозить.
В его руке увидя шпагу,
Ответила ему с отвагой:
«Мы будем драться? Шпагу мне!»
Но прислонился он к стене
И прошептал: «Ты зла ужасно…»
«Но в чём же? Мне совсем не ясно!»
«К Шуваловым твоя немилость…»
«Так лишь в отместку получилось…»
«Вот как друзьям не доверять…»
«Да в чём же? Отправляйтесь спать! «-
Вдруг ей становится понятно,
Что льется речь его невнятно,
Вино рассудок помутило
И смысла всякого лишило
Его запутанные речи.
«Ступайте спать, Вам станет легче!»
Граф Александр Шувалов сам,
Явился вечером средь дам,
Игравших в карты, объявить
О повеленье запретить
Материи, наряды, ткани,
Что разрешались будто ране.
Катрин в глаза ему смеётся,
И речь ее так сладко льётся:
«Ах, вот спасибо, что сказали!
Но лучше бы не утруждали
Себя подобным сообщеньем,
Высоким этим объявленьем.
Я не была ни разу, право,
В материи, что не по нраву
Ея Величеству.«И вот —
Ещё. Достоинства моего
Я полагаю не в наряде,
Не в красоте или во взгляде,
В характере лишь только сила!» —Екатерина заявила,
Чтоб убедился старый пёс
Что вновь ему утерли нос,
Чтобы не смел он помышлять
Екатерину укрощать.
Выслушивая эти фразы,
Моргал Шувалов правым глазом.
С гримасой вечною своей
Ушёл под общий смех гостей.
Не бескорыстно Пётр склонялся
К Шуваловым. Он так боялся
Совсем недавно Чоглокова,
Преследовавшего сурово
К Голштинии Петра пристрастье —Военной погремушки счастье.
Пётр ныне страсти не скрывал:
Мундир голштинский надевал
И не хотел носить другого —
Так осмелел без Чоглокова…
Найдя от князя одобренье,
Шуваловы без промедленья
Петру решили потакать,
Его секрет не раскрывать,
Что из Голштинии отряд
Украдкой высажен в Кронштадт.
Моргал Шувалов правым глазом,
Но не ослушался приказа:
Молчать перед императрицей,
Не ведавшей о том в столице.
Екатерину ужаснуло,
то русские из караула
В виду голштинского отряда
Сказали громко: «Это надо!
Проклятых прусаков ввели,
Враги, предатели пришли…»
Всё общество такого ж мненья,
А Пётр всецело в восхищеньи
От славного сего отряда.
Кормить его, однако, надо…
Устроил лагерь Пётр, и там
С голштинцами живёт он сам,
И из дворцовой кухни пищу,
Приказ, носить для вновь прибывших.
Солдаты русские роптали:
«В прислугу немцам нас отдали…»
Всё в сущности сплошное детство.
Екатерине нужно средство
Отвлечься. Хоть устройством сада!
Скрыть раздражение ей надо
Садовник старый был Ламберти,
Предсказывал Елизавете
Давным-давно когда-то он,
Что де взойдёт она на трон.
И предсказание сбылось.
С Екатериной началось
Всё то же — ждет её признанье…
Ламберти сделал предсказанье;
Что видит пред собой царицу,
Державную императрицу,
Что в жизни длительной своей
Увидит внуков, их детей.
И год восшествия на трон
Им точно был определён.
В любимом Ораниенбауме
Дворец-шкатулочка забавный.
И в нём являл Великий Князь
Неограниченную власть.
Балкончик словно как кормушка,
А платц под ним — со всем игрушка,
Но настоящие солдаты
Его голштинские ребята!
Идёт серьезная муштра.
Ученье войск, а не игра.
В Петрова дня знаменованье
Народа пышное собранье
Явилось к Малому двору —
Веселье, танцы. На пиру
Среди гостей красавец броский
Представлен — это Понятовский.
Нарышкин руку приложил
И с Понятовским подружил.
Лет двадцати возник впервые
Сын Понятовского в России.
Бог важную готовил роль, —
Он Польши будущий король.
Пока он этого не знает,
Балы усердно посещает.
Россия для карьеры проба:
Успеешь здесь — твоя Европа.
Граф Понятовский красотой
Не обделён. Хорош собой!
Забыть Сергея? Вот вопрос.
Да, в Понятовском блеск и лоск
Европы, Франции, Парижа…
А как он остроумно пишет!
Сергей в Баварии. Довольно
Живёт роскошно и привольно…
И одиночеством гонима,
Вдруг поняла Екатерина,
Как стосковалась по кампании,
Как весело ей было ранее.
Она решается однажды,
Что безрассудным эпатажем
Наполнит будущую зиму.
Ей это так необходимо.
И выскользнувши из постели
Теперь по паре раз в неделю
Мужское платье надевает,
Дворец тихонько покидает…
Екатерина в восхищеньи —
Не жизнь — сплошное приключенье.
И Понятовский в лунном свете
В ее покоях в кабинете,
Став невидимкою, являлся.
Представить только: догадался
Благодаря своим талантам,
Что нарядившись музыкантом,
Которого изволят звать,
К любимой можно проникать.
Украдкой встречи проходили,
Почти два года. Находили
Забавным это приключенье:
Условных знаков полученье
В театре, на концерте, в ложе.
Предатель выдал их, о Боже!
Гостей однажды принимая,
Екатерина замечает:
Ее болонка лает злобно,
Готова рвать кого угодно,
Но Понятовского признав,
От радости сошла с ума…
И ясно каждому: собачка
К нему привыкла, не иначе!
Он свой в покоях Катерины —
Счастливый, признанный, любимый…
«Зачем я столько пил вчера…
А ежедневных дел гора…», —
Так причитал Великий князь,
К супруге в будуар явясь,
С надеждой на неё глядя,
Ну просто малое дитя!
Пётр часто помощи просил,
Он скуки не переносил.
Дела он бременем считал,
Нередко их передавал
Екатерине. Он велел
Касательно голштинских дел
Самостоятельно решать,
Какой ответ на что давать.
Вот это-то распоряженье
Имело важное значенье —
Теперь с Бестужевым Катрина
Беседует необходимо.
Уводит речь их в разных темах
Не о голштинских о проблемах.
В мечтах Бестужева туманных
Родятся искры новых планов.
Великий канцлер граф Бестужев
Весьма Екатерине нужен.
Ведь демонстрирует она
Все грани своего ума.
Однако же, Елизавета
Узнала вскорости об этом,
И показала: ей противно,
Что до всего Екатерина
Касательство имеет, судит,
А в частной жизни сплетни будит.
«Мы объяснить немедля просим,
Что там за случай с Понятовским?»