ПРОЛОГ
Власть памяти всего сильнее
Века бледнеют перед нею,
И этой властию храним,
Наполеон непобедим.
То, что он битвами не взял,
Своею славою стяжал.
Французский бог и император,
Веков прославленный солдат,
Стратег, артиллерист, оратор
Был корсиканцем Бонапарт.
И нет сомнений никаких,
В воспоминаниях своих
Хранил он образ благородный
Отчизны, некогда свободной.
Над Корсикою горделивой,
Самостоятельной, счастливой
Не только солнца диск сиял,
Там государства идеал!
В одном письме он говорил,
Как родину свою любил:
«Я появился в горький час, —
Свободу отняли у нас.
В тот год, когда родился я,
Скончалась Родина моя».
За слезы, за отчаянья стон
Мечтал отмстить Наполеон.
Но Франция родною стала,
И корсиканцу пьедесталом
Послужит революционный бой,
Бой Нового со Стариной.
Сын диких корсиканских скал
Французский трон себе снискал.
В веках великий Бонапарт
Воспет и проклят был стократ.
Есть триста тысяч книг о нём.
Мы все конечно не прочтём
Их, даже если бы взялись
Читать, как только родились
Друзья мои, не обессудьте
Часок — другой со мной побудьте!
Пойдёт о Бонапарте речь,
Что должно в памяти сберечь.
Ни льстить не буду, ни чернить,
Лишь суть стараясь изложить.
1769 - 1779 годы
Жил — был в Аяччо адвокат,
Он звался Карло Бонапарт.
Тосканскими корнями горд
Его патрицианский род.
Женился Карло на простой
Девчонке, славной красотой.
На Корсике прекрасней нет
Летиции в тринадцать лет.
Гордячка! Пальчиком не тронь…
В глазах Этрурии огонь —
Древнейший благородный дух,
И искорки иронии вдруг.
Волной легла волос копна,
Волос копна, как ночь черна.
А губ изысканный изгиб!
Взглянул Карлито… и погиб.
Был Карло старше лет на пять,
Не смог порыв любви сдержать.
Он острослов, красавец сам,
Он — член совета горожан,
Известен в Корсике своей.
Отцом тринадцати детей
Он вскоре стал. Его жена,
Сурова столько ж, сколь нежна,
Держала в строгости семью
С самоотверженностью.
Ведь папа Карло, говорят,
Избаловал своих ребят.
Особо примечает он,
Второй сынок, Наполеон, —
Вот заводила! Фантазёр!-
Уж очень разумом остёр.
Он любит сесть и почитать,
Не только коз в горах гонять.
Как это папе по душе,
Он не ошибся в малыше.
Знал папа, что само рожденье
Высокое предназначенье
Сулило сыну. Ведь примета
Надёжно говорит об этом.
Жена рассказывала, как
Домой вбежала впопыхах,
Служанка руку подала
И до гостиной довела.
Пируют боги между гор…
И вдруг внезапно в их компанию
Наполеон упал! Заранее!
Возможно, а, скорей, бесспорно,
Но в том, как он рождён проворно,
Без боли появился в свет,-
Пророчество больших побед.
Любимцем он у мамы был,
Хоть братьев часто колотил.
Ведь лучшее занятье — драка!
Но братьев отлупив, однако,
Он первым к маме прибегал,
Безбожно всё перевирал.
Чтобы уйти от наказанья,
Он приукрашивал признанья.
Так он заботился о них.
И для любимого сынка
Мать не жалела тумака.
Жаль, папа так и не узнал
Кого от мамы защищал,
Представьте: королей троих
И императора средь них.
А в десять лет Наполеон
Во Францию был отвезён.
Отец привёз в Бриенн сынка
Из детских снов, издалека.
И был безжалостно, в Бриенне,
Оставлен сын для обученья.
Из дома вырванный бездушно,
Он приобрёл навек оружье:
Такую стойкость, силу воли,
Уменье властвовать собою.
Ведь он совсем почти не плакал,
Когда они прощались с папой…
Пускай тщедушен, худ и слаб,
Но серые глаза горят.
И твёрдо сжат мальчишки рот:
Ещё посмотрим, чья возьмёт!
Учили светскости в Бриенне.
Как будто главное манеры
И лоск нужны для офицера!
Богатством похвалялись здесь.
А ведь важнее денег — честь,
И благородство чувств, и храбрость!
Здесь только чванство, только наглость.
Наполеон домой писал,
Забрать скорее умолял.
Суров родительский ответ:
» Учись! Старайся! Денег нет».
Средств на каникулы набрать
Ни разу не сумела мать —
Такая бедность! что домой
Он так и не ступил ногой.
«Как корсиканец юный — дерзок,
Простонароден, груб и резок!»-,
Дворянчики над ним смеялись.
И это приводило в ярость:
“О! Воля бы моя была
Наделал бы французам зла!”
(Исполнит план отмщенья свой:
Французов рост от частых войн
Уменьшится почти на фут,-
Их малорослыми зовут…)
Ни с кем он дружбы не искал
И с равнодушием взирал
На однокашников своих.
Он поколачивал и их
Тех, кто акцент его дразнил,
Наполеон нещадно бил.
Но в снежных крепостях задиру
Все избирали командиром, —
Инстинктом чуяли, что воли
В Наполеоне-то поболе!
За то, как он умеет драться,
Получит прозвище «спартанца».
Наставник, написавший прав:
“Упрямый, непокорный нрав”.
Учителя негодовали,
Покуда ближе не узнали,
Как в математике силён,
Как он в историю влюблён:
Плутарха жадно поглощает
И Македонским стать мечтает…
Он славный фехтовальщик. Ах,
Жаль, отстаёт лишь в языках.
Наполеона не выносил,
Что в школе вечно шум царил,
Он, одиночество лелея,
Гулял по липовой аллее
И корсиканский летний зной
Он вспоминал. В стране родной
Друзья-приятели… А тут
Мальчишки, как в тюрьме живут!
Напрасно взгляд искал
Зазубрины родимых скал:
Пыль, небо серое и скука,
Но есть отдушина — наука.
С нечеловеческим упорством
За знания свои боролся
Пускай в богатстве уступал,
Зато в учёбе затмевал:
В два месяца сдает он вдруг
Математических наук
Трехлетний курс! Но весь запал
Он артиллерии отдал.
Все удивлялись неизменно,
Как память необыкновенна…
В изгнании, на Святой Елене
Он вспоминает о Бриенне,
И бывшей школе миллион
Пожалует Наполеон
1784 год
Вот он с похвальным аттестатом
Уже в Париж переведён.
Увы, но там стипендиатом
Лишь год пробыл Наполеон.
Внезапно грянуло несчастье:
Отец скончался в одночасье,
Всего лишь в тридцать девять лет…
Как оградить семью от бед?
Отправился Наполеон
В провинциальный гарнизон
За жалование служить,
Чтобы семье помочь прожить.
Трёхлетний курс экстерном сдал
И без надежды прозябал:
Ни ренты, ни протекций нет.
Что делать? Кто-то дал совет
В России места попросить,
Ну что же, так тому и быть.
Тогда Суворовских побед
Сиял в России яркий свет.
Досрочная сдача экзаменов
Военная академия в Париже
А кто такой Наполеон?
Чем может пригодиться он?
Екатерине не нужны
Капралы — младшие чины…
В шестнадцать лет парят мечты,
А он в оковах нищеты.
Безумным не был он. О Свете
Он не мечтал в обносках этих:
В больших казённых сапогах,
Худой, на тоненьких ногах
Обыкновенно он молчит,
Имеет отстранённый вид
И держит руки за спиной –
Перчатки рваные виной…
Поношены его мундиры,
Но супротив его квартиры…
Удача! — книжный был развал,
И он безудержно читал.
«Страданья…» Гёте, говорят,
Он прочитал пять раз подряд,
О бедности не думал он:
С ним Гёте, Шиллер, Цицерон.
И дерзновенные мечты
Теснились в лоне нищеты.
Он трудолюбьем вышел в мать
И утверждал, что размышлять
Он никогда не уставал,
Хотя бы ел он или спал.
То, что считали откровеньем,
Ему являл совсем не гений,
А неустанной мысли труд,
Ни мистики, ни тайны тут.
А если стиснули тиски,
Печали, горечи, тоски,
Его душа рвалась крылато
К математическим трактатам.
Вот мысли, что его дневник
Переполняли в эти дни:
«Всё в тягость, радости бегут,
А люди, что со мной живут,
Далёки нравом от меня,
Как блеск луны от света дня.
О! Как средь них я одинок!
Я устремляюсь на порог
В свой дом, чтоб мыслить, и мечтать,
И бесконечно тосковать».
Он необщителен, угрюм
И полон самых горьких дум.
Тех, с кем он в детстве часто дрался,
Теперь Наполеон чурался.
Они искали развлечений
И прочих легких приключений.
Изгоем чувствовал себя.
Литературы мир мятежный
В нем будит странные надежды.
В своих сужденьях и мышленье
Он сын эпохи Просвещенья,
И в окруженье зла порой
Грозит, что рухнет старый строй.
Возможно ли сказать ясней:
«В Европе мало королей,
Которые не заслужили,
Чтоб их немедля низложили!»
А может дыры на перчатках
И звали к новому порядку,
Где будут Равенство и Братство,
Где Разум — главное богатство?!
Так пронеслось четыре года,
И вдруг.… Во Франции Свобода,
А с нею Равенство и Братство
Решили за оружье взяться!
Пора смести с лица земли
Эдем блестящий, где цвели
Страсть, грация и наслажденье,
Где пребывало в упоенье
Один процент от населенья.
Рай для немногих. Остальным
Кромешный ад являл режим.
(И до сих пор врата в Эдем
Открыты далеко не всем!)
Такого не было от века:
Зажгла идея человека.
Он рабства больше не желает,
Он Революцию свершает!
И дерзновенно Бонапарт
Ее приветствует стократ.
Что ж лучезарное правленье?!
Явилось черною дырой?!
Как расстаралось Просвещенье!
Распался, рухнул старый строй!
Оно и выведет из мрака,
Обрушив деспотизм монарха,
Разбой спесивого дворянства
И мук народных постоянство, —
Всё то, что пошло и безбожно
И заменить пора и должно…
Изжил себя Галантный век,
Эпоха та, где человек
Лишь только с титула барона
Был Человек определённо.
А остальные, не дворяне,
Весь люд: мещане и крестьяне,-
Считались просто существами,
«Чернь» называли их веками.
Но бессловесное сословье
Обрушит вечные условья.
Париж в последни годы века
Видал все бездны человека.
Хотелось Равенства и Братства!
А где же Разума набраться?
Его веками изводили:
Учёных жгли или гнобили:
В самостоятельном мышленье
Уже таилось преступленье.
Заметивши намёк на разум,
Его уничтожали сразу.
Отлично. Мёртвые молчат,
Перечить больше не хотят.
Одно дано народу право:
Безропотно сносить расправу.
Но в униженье беспрерывном
Родились грозные порывы…
На площадях восторг: вопили
И знати головы рубили.
Ах!.. Вызывало отвращенье,
Как мстила чернь за униженья,
Десятками веков сносимых
И более невыносимых,
За непосильную работу,
За неусыпную заботу,
Поруганные честь и стыд…
Народ по горло этим сыт!
Не станет этого терпеть!
«Вперёд! Свобода или смерть!»
Пускай же кровь прольют свою
Те, кто порхали, как в раю!
Не по карману нынче жалость!
Лишь ненависть одна осталась…
Потоки крови без конца…
Уж Людовиковы сердца
Таинственно мерцают в красках,
Которые художник-мастер
Смешал, не мудрствуя лукаво.
Да здравствует Свобода, браво!
Святых не пожалели мощи:
Пускай их Сена прополощет!
Толпы не избежала гнева…
Прах Королей из Сен-Дени
По ветру пущен в эти дни…
А головою Ришелье
В футбол играли на дворе.
Париж в последни годы века
Видал все бездны человека…
1792 год
Однажды в криках и крови
Народ прорвался к Тюильри.
Король бороться не решился,
На милость сдался, покорился
И, малодушием взбешён,
Сказал тогда Наполеон:
«Людовик — тряпка! Ведь вполне
Он мог явиться на коне.
Я убеждён, тогда б, о небо!
За ним осталась бы победа.
Народом нужно управлять.
Приказы должен исполнять
Простой народ. Свободой он
В толпу мерзавцев превращён!
Они орут, они бегут,
На пиках головы несут.
Да, к преступлениям грязной черни
В душе навеки отвращенье!»
Событья развивались так:
Казнён во Франции монарх.
Не знал тогда Наполеон,
Кому освобождали трон!
Никто не представлял себе.
Безмолвно Он стоял в толпе,
В толпе затерянный, худой,
Их император молодой.
Зовут его Наполеон.
Республику задушит он.
1793 год
Как с Корсикою разлучён
Навеки был Наполеон?
Как снёс кровавые удары
От тех, кого боготворил?
Паоли[7] был для Бонапарта
Тем, кем на деле он не был:
Паоли к Англии склонился.
Когда Наполеон явился
На Корсику, там шла борьба
За независимость. Судьба
Распорядилась горько так:
Наполеон Паоли — враг!
Паоли против тирании
Французов! А они следили –
Не упустить своё владенье!
Париж прислал распоряжение:
«Контрреволюционный лидер
Пускай с постов своих изыдет.
Сменить его, арестовать».
«Отца Отечества изгнать?!»-
Враз патриоты встрепенулись,
К кинжалам руки потянулись:
«Бросай оливковые ветви!
Где пистолеты?! Где стилеты?!»
Общенародному проклятью
Предали Бонапартов — братьев:
«Ещё их папа Карло был
Сторонником французских сил!»
Их дом был в щепки разнесён,
Но Бонапартов клан спасён.
Вся переполненная горем,
Летиция вела их к морю,
Тропинки тайные искала,
В своих родимых диких скалах.
Смогли судёнышко добыть
И тайно море переплыть.
Паоли против французов на Корсике
Все целы, всех он перевёз
И терпеливо крест понёс…
Нужда стояла у порога,
А с ней её сестра-тревога:
Ну, как семейство содержать?
Семь братьев и сестёр и мать…
На нищету обречена,
Жизнь так убога и скучна.
Наполеон в себя впитал.
Не Гамлет он. Не Вертер он.
Где воля их? Там вечный стон!
Да-да. Потоки их сомнений
Ему чужды. Военный гений
Покуда силы набирал,
От бед он лишь сильнее стал.
Но вскоре все перевернулось
Ему Фортуна улыбнулась
17 декабря 1793 года
На юге Франции восстали
И власть народную изгнали.
Что там белеет над Тулоном?
То — королевский флаг Бурбонов!
Их поддержал английский флот.
Наполеон «идёт в поход».[8]
Хоть неприступным слыл Тулон,
Но взял его Наполеон.
Всё, что в Бриенне изучил,
Он с блеском ныне применил:
Так грамотно расставил пушки,
Они громили то, что нужно,
А до вмешательства его
Не поражали ничего!
Вот истинный артиллерист!
И отзыв получил министр,
То Робеспьера младший брат
В Париж о нём послал доклад:
«Слов невозможно подобрать,
Чтоб ум и храбрость описать.
Контужен был Наполеон,
Конь пал под ним, огнём сражён,
Штыками прокололи ногу.
Но нет! Остановить не могут
Враги его порыв святой
И гениальный план простой.
Как город взять, придумал он,
И вот освобождён Тулон!»
Тулон — всей жизни перелом.
Известным стал Наполеон!
Возвышен он из массы серой
Обычных младших офицеров,
Произведён был в генералы,-
Его поцеловала Слава!
И Революция теперь
Пред сыном распахнула дверь.
И так для целых поколений
Тулон стал символом свершений.
К величью путь его ведёт,
Вперёд, Наполеон! Вперёд!
В столицу звали Робеспьеры.
Он отложить решил премьеру.
Как будто чувствовал нутром:
В Париже скоро грянет гром.
Недолгим будет век террора,
И Робеспьеры рухнут скоро.
Он по приморским городам
Бывает часто тут и там.
Он «укрепляет побережье»,
А в сердце поселилась нежность…
Здесь бугенвиллия стеной
Цветёт и летом и зимой,
Здесь небо с морем обнялись,
В пылу объятия слились
Так, что лазурный горизонт
Колышется у самых ног.
И есть в Марселе человек[9],
Кому он пишет: «Твой навек!»
Был на её сестре женат
Наполеона старший брат.
В Марсель перебралась семья:
Летиция и сыновья,
Там сестры начали блистать,
Лицом и статью выйдя в мать.
Лето 1794 года
Революцьонный трибунал
Формальностей не соблюдал,
И обвиняемых лавина
Нашла конец под гильотиной.
Однако же, положен скоро
Террором был конец террора.
Так Робеспьер неугомонный
Был арестован и казнён,
Арест Робеспьера
А все жестокости террора
Держались именно на нём.
Лес рубят, щепочки летят:
За ним последует и брат.
Их головы в одну корзину
Скатилась из-под гильотины.
Энергии народной взрыв,
Ошеломляющий порыв
Свободы возжелавших масс
На Гревской площади угас,
Кровавой залитый рекой.
Неужто наступил покой?!
Нет! После Робеспьера казни
Был жертвам Диктатуры праздник
Дорогу новым господам!
Париж предался кутежам.
Париж вздохнул и встрепенулся
И в сладострастье окунулся.
Отбросив траурный наряд,
Он роскошью упиться рад.
О, пострадавшие желали
Жестоко отомстить «каналье»…
От ненависти оголтелой
Террор из «красного» стал «белый»…
В Париже повторить не прочь
Варфоломеевскую ночь.
Какие Равенство и Братство?
Есть ценность вечная — Богатство!
Дворцы, особняки, земля –
Вот это ценности, друзья!
Народ несчастный голодал.
Никто о нём не вспоминал.
Дорогу новым господам!
Париж предался кутежам…
Да как же так могло случиться?
Где грань? Как можно превратиться
В пирата иль конкистадора?
В стяжателя, сквалыгу, вора?
В апостолов пришлось рядиться
И казнокрадам, и убийцами,
Чтоб над невинными людьми
Бесчинства учинять свои.
Так грязными руками власть
Им вправду удалось прибрать.
Куда девались идеалы?
Их что-то незаметно стало.
Они рядами у «Мадлен»[10].
Там места много возле стен.
А как же принципы? Идеи?
Смысл жизни — больше наслаждений!
Все взяточники, спекулянты
Теперь — отъявленные франты.
Они: Тальен, Ферран, Баррас
Парижем правили в тот час.
Уничтожая честность рьяно,
Они от власти словно пьяны,
Своих пороков не скрывая,
Но дерзко ими щеголяя.
Всё Бонапарту в них претит,
Но вместе с ними он кутит:
По обстоятельствам изволь
Играть диктуемую роль.
В их логово в Париже он
Был, как другие, приглашён
К самонадеянным вождям.
За ним летела по пятам,
Ложилась на его карьеру
Тень Огюстена Робеспьера…
Актёром стал Наполеон,
Скрывает ловко планы он,
И сокровенных мыслей рой
Умело прячет за игрой.
Вот так! Не по летам он мудр,
Как и не по-французски смугл.
Одет небрежно, явно беден,
Мал ростом, угловат и бледен.
Но взглядом может приковать,
Заворожить, околдовать,
И Прометей перед тобой,
За истину готовый в бой.
Пропорции его лица
Из-под античного резца
Как будто вышли. Взгляд суровый
И гневом вспыхивать готовый.
Серьёзен и сосредоточен,
Он улыбался редко очень.
Костюм его — мундир гвардейский,
Ухоженный рукой лакейской.
Нет украшений никаких, —
Невыносимо бремя их.
Шум ветра, очертанья скал
И рокот моря бесконечный,
Его призыв могучий, вечный.
Анализ чувств производя,
Во всем мотивы находя,
Беспечности не принимал,
Во всём он умысел искал.
Со стороны понятно было:
Ум и душа его не в силах
В единстве сосуществовать.
Ум рвался в нем повелевать!
Не делая преград бесчестью,
Не раз он пользовался лестью.
Ведь Бонапарт всерьёз считал,
Что «лесть — отменный капитал,
Который без больших хлопот
Даёт отличнейший доход!»
Чтоб положение снискать,
Он не считал за низость лгать.
И это вовсе не бравада:
«Страшнее лжи лишь только Правда!»
Роль солдафона исполняя,
Барраса Бонапарт пленяет.
Тот ищет преданных людей
Без всякой помпы и идей.
Самодовольный пустозвон,
На этот раз попался он,
Зовёт Наполеона так,
Полупрезрительно: «простак».
Однако, эта перспектива
Отнюдь не делала счастливым
И вовсе даже не прельщала
Наполеона — генерала,
Который лишь изображал,
Что ничего не понимал
И будет тупо исполнять
Всё, что изволят приказать.
От Директории нужно
Наполеону лишь одно:
Чтоб был одобрен план кампании,
Им разработанный заранее.
И чтоб командующим стать,
Решил Баррасу угождать.
Но Провидением дано,
Что план одобрит сам Карно[11]!
Вот Бонапарту порученье
Баррас дает распоряжение:
«Нужна Парижу тишина!»
Она была наведена.
С сорокатысячной толпой
Наполеон затеял бой.
Картечи выстрелы гремели,
И часто достигали цели.
На паперти святого Роха
Расставил пушки он неплохо.
Мятеж раздавлен, побеждён,
Но сам Наполеон сражён!
Сражён в салоне у Барраса.
Она воистину прекрасна!
Сражён, лишился дара речи,
Увлёкся с самой первой встречи.
Вот женщина его мечты!
Она прекрасней красоты!
Она с соседом по столу
Ведёт опасную игру
И сыплет похвалы так рьяно,
Что он от лести словно пьяный.
Да кто же этого не знает:
Лесть разум сильно притупляет!
И очарован Бонапарт,
И не отходит ни на шаг.
О, мягкий голос, кроткий взгляд.
Волос тончайший аромат.
Все привлекает к ней сердца:
И нежность смуглого лица,
Упругий локон непослушный,
Смех мелодично-простодушный…
И очи — синие сапфиры,
В которых блещут тайны мира.
Они умеют выражать
Покорность, преданность и страсть.
Вот идеальная жена.
И к ней одной лишь рвутся мысли,
Все реже получает письма
Мадмуазель провинциалка,
Её нисколечко не жалко,
Он ей напишет: «Всё. Разрыв»,
Ничуть удара не смягчив.
Ах, кто бы мог предположить:
Ей шведской королевой быть
На небесах предрешено,
И долголетие дано.
А что же ждёт Наполеона?
Он потеряет всё: корону,
Любовь народа и жену,
И сына, и свою страну.
Он будет угасать в изгнанье
Там, на утёсе в океане.
Его же первая невеста
В своих покоях королевских,
Даря всечасно мужу счастье,
Родоначальницей династьи
Доныне царствующей станет…
Наполеон сего не знает,
Ниц распростёртый у колен
На улице, на Шанторен.
Пусть злые языки болтали:
«Авантюрьерку» содержали
То тот, то этот, а сейчас
Как будто бы и сам Баррас.
Ведь главное из убеждений
Барраса: больше наслаждений!
Известно в свете, что Тальен,
И Жозефина с Рекамье
Так блещут грацией на балах
В прозрачных легких покрывалах,
Раздеты больше, чем одеты,
(Звалось: творцу на радость это),
Что полумертвых от бессилья
Их в будуары относили.
Влиятельных мужчин немало
В объятиях их перебывало,
Но удовлетворить их мог
Отнюдь не всякий кошелёк.
Расчётлива ее натура?
И что? Зато ее фигура
Безукоризненна, изящна.
А вкус природный, настоящий
Затмить собой не в состояньи
Невинной юности сиянье.
Красива? Может быть, и нет.
Но грацией пленяет свет.
Образование хромает?
Но такт врождённый помогает
Такое людям говорить,
Чтоб тонко сердцу угодить.
И ей предсказано к тому же:
Сверхчеловек ей станет мужем,
Он будет управлять страной!
Но этот генерал смешной…
Так невысок, невзрачен он…
Неужто он взойдет на трон?!
Да, это гибкая креолка
Мужчин опутывала ловко!
Вдова казнённого маркиза
С улыбкой, как у Моны Лизы.
Ведь нимб трагизма возвышал
Ее как некий идеал…
И снова Бонапарту — счастье:
Баррас был рад внезапной страсти.
Баррас креолкой утомлён.
(Его спасал Наполеон!)
Пресытили её капризы,
Её желанья и сюрпризы…
Наполеону — не помеха,
Что отцвела, слегка поблекла,
И, пережив пору расцвета,
Имела двух детей при этом.
У Жозефины не отнять
Ее уменья соблазнять.
Наполеон внезапной страстью
Настолько искренне охвачен,
Что требует сейчас же свадьбу,
И срок немедленно назначен.
Невесту Бонапартов клан
Клеймит, громит по всем статьям.
Кривляка! Старая гусыня!
Родить навряд ли сможет сына!
Наполеон не уступил,
Хоть матушку боготворил.
Как клевета душонкам низким
Мила, как пошлость их влечёт,
И их язвительным запискам,
Давным-давно потерян счёт.
Их мнение, что в этот брак
Вступил с расчётом Бонапарт,
С надеждой, что ему Баррас
Главнокомандующего даст.
Так грязи мутный взгляд искал,
Там, где огонь любви сиял.
Для итальянской, план заранее
Составлен и отослан был.
Его, кто надо, получил
Судьбы могущественной сила
В реальность план переносила.
Конечно, тут Судьба вмешалась!
Бумага на глаза попалась,
И оценил ее Карно,
Хоть планов было и полно.
Он понял ценность Одного
Лишь плана, именно Его!
И армию возглавит Он
В Италии, Наполеон!
Своим успехом он себе
Обязан и своей Звезде.